Детская грамматика


/2/ Каждый из нас прошел через протяженный опыт обучения между двумя годами и пятью, когда мы учились говорить и понимать естественную языковую систему, называемую английским языком. Когда мы делали это, мы начинали с научения отвечать и строить последовательности из английских слов, которые были проще по структуре, чем взрослый английский; эти более простые паттерны называются ДЕТСКАЯ ГРАММАТИКА.

Примеры таких “детских грамматик” полностью отличны от грамматики взрослого английского, но полностью закономерны по своим паттернингам.
...Умственные возможности маленького ребенка кажутся достаточно ограниченными многими способами, хотя он конструирует чрезвычайно сложную структуру своего естественного языка в течение коротких трех или четырех лет. Более того, каждый ребенок, которому подсовывают различные образы языка, и обыкновенно мало или вовсе не обучаемый сознательно родителями, приходит в этот короткий период к принципиально такой же грамматике.

То есть надо сказать, что любой ребенок быстро становится полностью оперившимся сочленом своего языкового сообщества, способным создавать и понимать бесконечное разнообразие новых, однако значимых по смыслу выражений в созданном им самим языке... До недавнего времени бихевиористская психология смотрела поверх языка и понимала задачи первичного изучения языка как совсем другой формы человеческого поведения, которая могла бы быть редуцирована до 93
законов обусловливания. Однако, картина, которую мы сейчас начинаем формировать, есть картина с ребенком, творчески конструирующим свой собственный язык в соответствии с врожденными и внутренними способностями, - с ребенком, развивающим новые теории структуры языка, модифицируя и отвергая старые теории по мере продвижения.
Для нас кажется теперь очевидным, что дети формируют разнообразие собственных словесных категорий - основанных на функционировании слов в их собственных языковых системах, и поэтому на такие слова должно смотреть в свете общей системы ребенка, и не в терминах взрослой системы, которую он еще не создал... Когда ребенок начинает составлять два слова вместе, начинаешь понимать его активную грамматику.

Примеры, приведенные выше, демонстрируют, что язык ребенка структурирован в соответствии с этой точкой зрения, что он скорее может быть характеризован иерархическими структурами, что он имеет тенденцию быть систематическим, что структуры меняются с возрастом и что они не всегда соответствуют взрослым структурам.
Некоторые из единиц сообщения (возьмем набор В в качестве примера), которые создает Эриксон с помощью аналоговой маркировки тональной коммуникации, не являются хорошо сформированными последовательностями взрослой грамматики. Тем не менее, при анализе они сильно напоминают паттерны, которые каждый из нас употреблял во время нашего опыта обучения между двумя и пятью годами.

Таким образом, похоже, чтобы понять сообщение, передаваемое последовательностью слов и фраз в единице сообщения, выделенной Эриксоном аналоговой маркировкой, мы приближаемся к грамматическим механизмам, которые мы использовали, будучи детьми. Это помогает объяснить абсолютно непонятный феномен возрастной регрессии, который “спонтанно” имеет место при употреблении этого метода.
/З/. Одна из наиболее интригующих находок в исследованиях, проведенных психолингвистами и лингвистами, это то, что различные этапы в грамматике ребенка, когда ребенок продвигается от почти полной некомпетентности в языковых структурах к полной компетентности, имеют те же упрощенные паттерны на каждой стадии, независимо от ребенка и от языка, который ребенок учит(см.

Злобин, 1974; Мак Нейл, 1970 для более детального представления).
Этот факт параллельно с множеством других соображений привел исследователей к гипотезе УНИВЕРСАЛЬНОЙ ГРАММАТИКИ (см. 94
Хомский, 1965; Гриндер и Элгин, 1973, гл.13). В сущности, гипотеза Универсальной Грамматики постулирует, что мы начинаем жизнь с предварительно закрепленным набором различений, являющимся базисом для наших построений, когда мы учимся понимать и произносить правильно сложные системы естественного языка, с которым мы знакомимся между двумя и пятью годами. Из обширных данных по случаям повреждений мозга (см., в особенности, Голдштейн, Леннеберг, Гешвинд) и нейрологическому картированию локализаций функций мозга (см., в особенности, Пенфилд, Геззинга, Эклесс, Сперри) мы обнаружили, что, очевидно, каждое из полушарий мозга имеет потенциал стать так называемым доминантным полушарием - местом локализации языковой системы. Например, дети, являющиеся жертвами повреждений доминантного церебрального полушария, происшедших уже после того, как они (дети) начинали и даже в большей степени выполняли задачу обучения пониманию и использованию языка, вначале теряют свои лингвистические навыки, но быстро восстанавливают их. В этом процессе они демонстрируют тот же набор паттернов детской грамматики, который они проявили во время своих начальных методов обучения.

Сопоставление этих двух находок приводит нас к заключению, что каждое из полушарий мозга имеет закрепленные цепочки, известные как Универсальная Грамматика.
Так как Эриксон разлагает свою целостную коммуникацию, аналогово маркируя отдельные единицы сообщения, некоторые наборы (снова набор В в примере) составлены из паттернов, которые достигают простоты паттернинга, характерного для Универсальной Грамматики. В то время как доминантное полушарие занято нормальной обработкой информации хорошо сформированной общей коммуникации, отдельные единичные сообщения, несущие более простые паттерны, доступны для недоминантного полушария.

Таким образом, для нас возможно получать и давать ответы на сообщения, принятые недоминантным полушарием, без какого-либо осознания этого.
Приведенные три соображения, не исчерпывающие возможностей эриксоновской аналоговой маркировки языкового материала, обеспечивают начальную базу для анализа экстраординарной мощности и эффективности этой методики.
Хаксли очнулся, протер глаза и заметил: “Я имею весьма экстраординарное чувство, что я был в очень глубоком трансе, но это были максимально отвлеченные переживания. Я помню, что вы предлагали мне войти глубже в транс, и я почувствовал себя очень податливым, и, несмотря на то, что, по моим ощущениям, прошло много времени, я, правда, верю, что состояние глубокой рефлексии было бы более плодотворным”. Пока он конкретно не спросил, сколько прошло времени, протекал бессвязный разговор, в котором Хаксли сравнивал отдельные, но смутные оценки внешних реальностей в легком трансе со значительно уменьшенным 95
осознанием их в среднем трансе, которое сопровождается специфическим чувством меньшего комфорта, так что эти внешние реальности могут стать полной действительностью в любой предложенный момент.
Затем его спросили о реальностях глубокого транса, от которого он только что пробудился. Он задумчиво ответил, что он может вспомнить смутное чувство, что он находится в глубоком трансе, но никаких воспоминаний, которые были бы связаны с ним, не приходит в голову. После некоторой дискуссии относительно гипнотической амнезии и того, что он мог бы проявить такой феномен, он с удовольствием засмеялся и сказал, что такую тему было бы весьма занимательно обсудить. После еще некоторого дальнейшего бессвязного разговора его спросили между прочим, без повода: “В каком коридоре вы поместили бы это кресло?” (указывая на кресло, находящееся рядом). Его ответ был примечателен: “Да, Милтон, это просто экстраординарный вопрос.

Просто пугающе так! Он почти лишен смысла, но это слово “коридор” несет в себе какое-то странное чувство сильного тревожного раздражения. Просто экстраординарно прелестно”. Он погрузился в озабоченные размышления на несколько минут и затем заключил, что, если здесь и был какой-то отличительный признак, то это была, несомненно, какая-то текущая эзотерическая ассоциация.

После дальнейшего ненаправляемого разговора я заметил: “Что касается края обрыва, на котором я сидел, то мне интересно, насколько глубоким был обрыв”. На это Хаксли ответил: “Да, Милтон, вы можете быть пугающе загадочным.

Эти слова “коридор”, “край”, “обрыв” производят на меня сверхъестественный эффект. Это слишком не поддается описанию.

Дайте мне посмотреть, могу ли я связать с ними какой-то смысл”.
В течение пятнадцати минут Хаксли тщетно пытался выделить какие-то значащие ассоциации с этими словами, снова и снова говоря, что мое очевидно целенаправленное, но загадочное использование их создавало полную уверенность, что здесь было смысловое значение, которое должно было быть очевидным ему. В конце концов он завершил: “Я понял. Невероятно, что это раньше не пришло мне в голову. Я совершенно точно знаю, что вы общались со мной в трансе, и, несомненно, эти слова имели какое-то отношение к глубокому трансу, который казался мне таким пустым.

Хотелось бы, чтобы я мог вспомнить мои ассоциации.” После примерно двадцати минут молчаливых, очевидно интенсивных размышлений с его стороны, Хаксли заметил: “Если эти слова действительно имеют смысл, я могу искренне сказать, что у меня была очень глубокая гипнотическая амнезия. Я пытался достичь глубокой рефлексии, но я обнаружил, что мои мысли центрировались вокруг моих переживаний. Было по-настоящему трудно отвлечь себя от этих мыслей.

У меня было чувство, что я использовал их для того, чтобы зафиксировать мою амнезию. Перейдем на следующие полчаса к другим предметам, чтобы посмотреть, не будет ли какого-нибудь спонтанного вызова ассоциаций с 96



Содержание  Назад  Вперед