Сексуальная революция.


Сексуальная революция в Советском Союзе началась с распадом семьи. Она распадалась самым радикальным образом во всех слоях населения — здесь раньше, там позже. Этот процесс был болезненным и хаотическим. Он вызвал ужас и смятение.

Так была в высшей степени недвусмысленно доказана правильность сексуально-экономической теории в части, касающейся сути и функции принудительной семьи. Патриархальная семья является в структурном и идеологическом отношении очагом воспроизводства всех общественных порядков, покоящихся на принципе авторитета. С ликвидацией этого принципа автоматически должна испытать потрясение и сама семья.
В распаде принудительной семьи выражается то обстоятельство, что сексуальные потребности людей взрывают оковы, наложенные на них экономичесRими и властными связями, существующими в семье. Происходит отделение экономики от сексуальности. Если в условиях первобытно-коммунистического матриархата экономика служила удовлетворению потребностей всего общества (в том числе и половых), если в условиях патриархата сексуальные потребности служили меньшинству, а значит, и подвергались принуждению с его стороны, то настоящая социальная революция, несомненно, направлена на то, чтобы снова поставить экономику на службу удовлетворению потребностей всех членов общества, занятых производительным трудом.
Данный поворот в отношениях между потребностями и экономикой является одной из важнейших характеристик социальной революции. Распад семьи можно понять только с учетом этого общего процесса. Он осуществился бы быстро и радикально, к тому же без помех, если бы речь шла только о том, чтобы устранить бремя, которое означают для членов семьи семейные экономические связи, и высвободить силу половых потребностей, скованных этими связями.

Суть проблемы, следовательно, не столько в причинах распада семьи — они очевидны. Гораздо труднее ответить на вопрос о том, почему этот распад представляет собой такое болезненное психическое явление, как ни один другой переворот.
Экспроприация средств производства болезненна только для их прежних владельцев, но отнюдь не для массы, не для носителей революции. Ликвидация же семьи затрагивает как раз тех, кто должен осуществить экономический переворот, — рабочих, служащих, крестьян. Именно здесь с наибольшей четкостью и проявляется консервативная функция семейных связей. Благодаря очень сильным семейным чувствам торможение сказывается именно на носителе революции. Его привязанность к жене и детям, его любовь к сколь угодно убогому дому, его тяга к привычной жизни и т.д. более или менее препятствуют осуществлению главного деяния революции — преобразованию человека.

Подобно тому, как, например, в процессе формирования фашистской диктатуры в Германии семейные привязанности оказали тормозящее воздействие на революционные силы, что только и позволило Гитлеру создать империалистическую, националистическую идеологию на прочном фундаменте таких отношений, эти привязанности и во время революции тормозят намеченное изменение жизни. Возникает тяжелое противоречие между распадом основ семьи и структурой человеческого сознания, ориентированной на семью. Люди не так-то легко и быстро поддаются изменениям, они хотят сохранить семью, причем большей частью в силу эмоциональных привязанностей и бессознательных стремлений. Замена патриархальноQ формы семьи трудовым коллективом, несомненно, представляет собой ядро проблемы культуры в условиях революции.

Никто не должен обманываться, слыша зачастую очень громкий бунтарский крик: "Прочь от семьи!". Часто как раз тот, кто громче всех требует уничтожения семьи, неосознанно привязан к своему детству, проведенному в семье. Такие глашатаи мало пригодны для теоретического и практического решения сложнейшей из всех проблем — замены семейных связей общественными. Если не удастся одновременно с созданием саморегулирующегося общества, основанного на принципах рабочей демократии, обеспечить укоренение этих принципов в психической структуре человека, если на длительное время сохранятся чувства семейной привязанности, то неизбежно должна возникнуть и будет все более расширяться трещина между развитием экономики и структуры массового сознания, то есть культуры, в таком обществе.

Переворот в культурной надстройке не происходит потому, что начало, являющееся его носителем, то есть психическая структура человека, не испытывает качественных изменении одновременно с экономическими преобразованиями.
В работе Троцкого "Вопросы быта" мы находим немало материала, касающегося распада семьи в 1919 — 1920 гг. Констатируются следующие факты.
Семья, в том числе пролетарская, "ослабла". Этот факт рассматривался на совещании с московскими агитаторами как непреложный, и его никто не оспаривал. Во время совещания ему давались различные оценки: "одни были спокойны, другие сдержанны, третьи нерешительны".

Всем было ясно, что наблюдается "какой-то крупномасштабный, весьма хаотичный процесс, который вскоре примет трагические формы", который еще "вовсе не смог раскрыть скрытые в нем возможности формирования нового, более высокого семейного устройства". Сообщения, указывающие на крах семьи, просачивались и в печать, "даже если это происходило чрезвычайно редко и в общей форме". Многие полагали, что в распаде рабочей семьи следовало усматривать проявление "буржуазного влияния на пролетариат". Многие другие считали такое объяснение неправильным.

Они полагали, что проблема сложнее и глубже. С их точки зрения, влияние буржуазного прошлого и настоящего на пролетариат было естественным. Главный же процесс, по их мнению, надлежало искать в "эволюции самой пролетарской семьи", происходящей в болезненных и кризисных формах, и люди были свидетелями первых, в высшей степени хаотичных этапов этого процесса.
Наблюдавшие тогда за процессами, протекавшими в области семейной жизни в послереволюционной России, видели, что первый период разрушения еще далеко не закончен. Расшатывание и распад семьи еще шли полным ходом. Повседневная жизнь оказалась гораздо консервативнее экономики, в том числе и потому, что она осознавалась гораздо меньше по сравнению с хозяйственными проблемами.
Далее отмечалось, что распад старой семьи не ограничивался самым верхним слоем рабочего класса, то есть коммунистическим авангардом, слоем, подверженным наиболее сильному воздействию новых отношений, но, выходя за его пределы, проникал и в более глубокие слои. Бытовало и мнение о том, что коммунистический авангард испытал раньше и в более жесткой форме то, что было более или менее неизбежным для рабочего класса в целом.
Мужчина или женщина все более и более вовлекались в выполнение общественных функций, и тем самым лишалось основы притязание семьи на принадлежность ей того или иного ее члена. Подраставшие дети попадали в коллективы. Так возникала конкуренция между семейными и общественными связями. Но если общественные связи были новы, молоды, едва рождались, то семейные гнездились во всех порах повседневной жизни, в каждом проявлении психической структуры. Духовная скудость сексуальных отношений, характерная для большинства браков, не могла конкурировать с новыми, исполненными жизнерадостности сексуальными отношениями, практиковавшимися в коллективах.

И все это происходило на основе прогрессирующего искоренения главной связи в семье — материальной власти мужчины над женой и детьми. Экономическая связь разорвалась, а с ней разрушились и сексуальные препятствия к освобождению. Но это еще не означало "сексуальной свободы".
Внешняя свобода, позволяющая достичь сексуального счастья, еще не есть само сексуальное счастье. Его достижение предполагает прежде всего психическую способность создавать счастье и наслаждаться им. Но в семье на место генитальных потребностей большей частью приходили зависимости, напоминающие младенческие или болезненные сексуальные привычки.

Это были потребности, оснащенные всей силой сексуальной энергии, но разрушавшие любую биологически нормальную оргастическую способность к переживанию. Члены семьи сознательно или бессознательно ненавидели друг друга и заглушали ненависть судорожной любовью или клейкой зависимостью, которая едва ли могла замаскировать свое происхождение из скрытой ненависти. В эпицентре проблем семейных отношений стояла неспособность искалеченной в генитальном и сексуальном отношении женщины с ее неготовностью к экономической самостоятельности, позволяющей отказаться от защиты со стороны семьи, оборачивающейся рабством, и от суррогатного удовлетворения, которое давало ей господство над детьми.
Женщина, вся жизнь которой характеризовалась убожеством сексуальных отношений и экономической зависимостью, видела в выращивании детей смысл своего существования. Она воспринимала любое, даже благотворное для детей, ограничение семейных отношений как нанесение ей тяжелого ущерба и умела оказывать таким действиям сильное сопротивление. Это сопротивление вполне понятно, и с ним приходилось считаться.

В романе Гладкова "Новая земля" со всей ясностью показано, что трудности борьбы за создание коллектива нельзя хотя бы приблизительно сравнить с тяжелой борьбой женщины за дом, семью и детей.



Содержание  Назад  Вперед